В стихотворении «Реквием» Анна Андреевна рассказывает о тюремных лагерях в годы «ежовщины». Здесь она отражает жизнь и судьбы миллионов русских людей на собственном примере и на примере судеб «приговорённых» женщин. Самое страшное для неё – это приговор, пересмотреть который в те годы было невозможным. Приговор – это бесповоротное лишение человека чего-то, радости жизни; приговор – это путь в никуда, пустота. «Словно с болью жизнь из сердца вынут, Словно грубо навзничь опрокинут…». Но приговор не обязательно к смерти, так как в те годы смерть была подарком судьбы, а приговор вообще к чему-то неизбежному. Сейчас существует мнение, что безвыходных ситуаций не бывает, а тогда они были, и Ахматова смогла их найти и подчеркнуть. Анна Ахматова - не только поэт, но и женщина, а, прежде всего, мать, поэтому она не могла не писать о судьбах русских женщин, матерей.

Плач матери по убитому сыну, крик обезумевшей старухи, одиночество молодой и красивой, но приговоренной к расстрелу женщины – все это она отражает в своих стихах. «Магдалина билась и рыдала, Ученик любимый каменел, А туда, где молча Мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел». Эти строки говорят о том, что страдания матери, потерявшей сына, нельзя описать словами, так как этот рубец на её сердце уже никогда не заживет, ведь самое страшное для матери - это пережить собственных детей.

И это, как никто другой, понимала Ахматова, когда переживала из-за ареста сына. «Семнадцать месяцев кричу, Зову тебя домой. Кидалась в ноги палачу, Ты сын и ужас мой». В стихотворении «Привольем пахнет дикий мёд» отражается кровавый ужас той эпохи. Кровь всегда останется только кровью, её уже ни чем не смыть. Никогда никому не удастся стереть «красные брызги» даже с королевских прекрасных ладоней, ведь никому не дано права лишать человека жизни, «великой радости жизни». «Водою пахнет резеда, И яблоком – любовь, Но мы узнали навсегда, Что кровью пахнет только кровь…». Поэты во все времена попадали под внимание властей, так как не смели молчать даже в страшные годы для государства.

Так же и Ахматова в стихотворениях «Привольем пахнет дикий мёд» и «Подражание армянскому», обращаясь к шотландской королеве, наместнику Рима или падишаху, на самом деле взывает к справедливости со стороны советской власти, тем самым, попадая под агрессию. Она с болью и укором говорит: «Так пришелся ль сынок мой по вкусу И тебе, и деткам твоим?».

Мы, люди, любим разделять радостные минуты со своими близким. Иногда встречаемся с ними только тогда, когда и им, и нам хорошо, но ни это в жизни главное, главное – не оставить человека в печальные минуты, когда ему плохо, и ему нужен кто-то кто бы пожертвовал чем-то ради его спасения или хотя бы утешения. Иногда в минуты грусти тебе не всегда сможет помочь чуткий друг, если он не понимает тебя, тогда человек обращается к поэзии, так как поэты – единственные, кто могут так точно отразить чувства на бумаге. А, прочитав стихотворение, на душе становится легче, так как понимаешь, что был уже кто-то когда-то, кто это испытал и смог бы тебя понять, а понимание со стороны других – неотъемлемая часть счастья. В ХХ веке всё было осложнено тем, что к поэзии других веков обратиться нельзя, так как не могли поэты тех веков даже представить, что происходило и происходит теперь.

Поэзия Анны Ахматовой периода ее первых книг (“Вечер”, “Четки”, “Белая стая”) — почти исключительно любовная лирика. Ее новаторство как художника проявилось первоначально именно в этой традиционной, вечной, многократно использованной и, казалось бы, до конца отыгранной теме. Новизна любовной лирики А. Ахматовой сразу бросалась в глаза современникам чуть ли не с первых ее стихов, но, к сожалению, знамя акмеизма, под которое встала молодая поэтесса, долгое время как бы драпировало в глазах многих ее истинный, оригинальный облик и заставляло постоянно соотносить ее стихи с различными поэтическими течениями: то с акмеизмом, то с символизмом, а то с некоторыми почему-либо выходившими на первый план модными теориями.

Выступавший на вечере А. А. Ахматовой в Москве в 1924 году Леонид Гроссман остроумно и справедливо говорил: “Сделалось почему-то модным проверять новые теории языковедения и новейшие направления стихологии на “Четках” и “Белой стае”. Вопросы всевозможных сложных и трудных дисциплин стали вдруг разрешаться специалистами на хрупком и тонком материале этих замечательных образцов любовной элегии. К поэтессе можно было отнести горестный стих А. А. Блока: ее лирика и впрямь стала “достоянием доцента”.

Это, конечно, почетно и для всякого поэта совершенно неизбежно, но это менее всего отражает то неповторимое выражение поэтического лица, которое дорого бесчисленным читательским поколениям”. И действительно, две вышедшие в 20-х годах книги об А. Ахматовой, одна из которых принадлежала В. Виноградову, а другая — Б. Эйхенбауму, почти не раскрывали читателю ахматовскую поэзию как явление искусства, то есть воплотившегося в слове человеческого содержания. Однако не можем не отдать должное замечательному литературоведу Б. Эйхенбауму. Важнейшей и, может быть, наиболее интересной его мыслью было высказанное положение о “романности” ахматовской лирики, о том, что каждая книга ее стихов представляет собой как бы лирический роман, восходящий к реалистической прозе и имеющий к тому же в своем генеалогическом древе именно русскую традицию. Доказывая эту мысль, он писал в одной из своих рецензий: “Поэзия Ахматовой — сложный лирический роман. Мы можем проследить разработку образующих его повествовательных линий, можем говорить о его композиции, вплоть до соотношения отдельных персонажей. При переходе от одного сборника к другому мы испытывали характерное чувство интереса к сюжету — к тому, как разовьется этот роман”.

О “романности” лирики А. Ахматовой интересно писал и Василий Гиппиус (1918). Он видел разгадку успеха и влияния А. Ахматовой и вместе с тем объективное значение ее любовной лирики в том, что эта лирика пришла на смену умершей или просто отошедшей на задний план форме рома- на. И действительно, рядовой читатель может недооценить звуковое и ритмическое богатство таких, например, строк: “и столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов”, — но он не может не плениться своеобразием повестей — миниатюр, где в немногих строках рассказана настоящая драма. Такие миниатюры — рассказ о сероглазой девочке и убитом короле, рассказ о прощании у ворот (стихотворение “Сжала руки под темной вуалью...”), напечатанный в первый год литературной известности Анны Ахматовой. Потребность в романе для русского общества XX века — потребность весьма насущная. Роман стал необходимым элементом жизни, как лучший сок, извлекаемый, говоря словами М. Ю. Лермонтова, из каждой ее радости.

В нем увековечивались сердца со своими неповторимыми особенностями, и, конечно, круговорот идей, неуловимый фон милого быта. Но роман в прежних формах, роман как плавная и многоводная река, стал встречаться все реже, стал сменяться сначала стремительными ручейками (“новелла”), а там и мгновенными “гейзерами”, романами-миниатюрами. Именно в этом роде искусства, в лирическом романе-миниатюре, в поэзии “гейзеров” Анна Ахматова достигла большого мастерства. Вот один из таких романов (стихотворение “Смятение”):

Как велит простая учтивость,

Подошел ко мне, улыбнулся,

Полуласково, полулениво

Поцелуем руки коснулся

И загадочных, древних ликов

На меня посмотрели очи...

Десять лет замираний и криков,

Все мои бессонные ночи

Я вложила в тихое слово

И сказала его — напрасно.

Отошел ты, и стало снова

На душе и пусто и ясно.

Роман кончен.

Трагедия, продолжавшаяся целых долгих десять лет, уместилась в одном кратком событии, одном жесте, взгляде, слове. Многие центральные мотивы лирики А. Ахматовой напоминают темы русских социально-психологических романов: судьба человека, неслучайность встреч людей и переплетения их жизненных путей, тема вины и ответственности за судьбы близких.