Последний раз я принимал участие в покосе лет пять или шесть тому назад. Я приехал в деревню на побывку, а был как раз разгар сенокоса. С вечера я и не собирался идти косить, но застучали молоточки по наковальням, и что-то поднялось во мне, взбудоражило. Я подумал: почему бы и не сходить?

Вечернее время было упущено, а своей косы у нас в хозяйстве не было: некому было косить. Тогда мой сосед порекомендовал мне взять косу у Ивана Васильевича Кунина. «Сам он уже престарелый. а коса у него отличная», — сказал он мне.

Еще от церковной ограды увидел я огонек цигарки Ивана Васильевича. Я подошел к нему и сел рядом.

— Что, воздухом дышишь? — спросил он меня.

— Да вот, хочу с мужиками на покос сходить, — ответил я. Иван Васильевич встал и пошел в дом. Было слышно, как он вышел во двор. Вскоре он вышел, неся с собой две косы.

— Вот тебе коса, — сказал он. — Только поаккуратней, не сломай.

— А вторая коса зачем? — удивился я.

— Это мне. Разбередил ты меня — тоже на покос пойду. Возможно, последний разочек...

Привычным движением руки Иван Васильевич положил косу на плечо.

Косцы не удивились, когда увидели Ивана Васильевича. Они хотели по привычке поставить его впереди, но он отказался и встал сзади. А трава как нарочно уродилась невпрокос. Такая трава требует намного больше сил, чем реденькая.

Мы долго спорили с Иваном Васильевичем, кто пойдет сзади, и наконец он меня уговорил идти впереди. Какое-то время я косил увлеченно, забыв про все, но вскоре услышал, как коса старика шаркает прямо по моим пяткам.

— Могу! Могу! Коси! Живей! Не мешкай! — почти кричал он.

Сначала я прибавил шаг, но потом решил все же пропустить разошедшегося старика вперед. Он занял мой прокос и вскоре нагнал и еще одного косца, который тоже уступил ему дорогу, а потом он настиг и третьего.

Наконец он остановился, тяжело дыша, рот его был приоткрыт, глаза горели живо и радостно. Он взял горсть травы и утер ею красное от упорной работы лицо. Оно стало мокрым, и было уже не покять от чего: то ли от росы, то ли от пота, то ли от слез совершившейся радости.

Когда снова начали косить, Нван Васильевич опять пропустил меня вперед. Он прорешал, что больше обгонять не будет и будет косить тихонечко. «Помахал и хватит, — сказал он. — Кости мои немазаны...»

Я косил и думай, что же такое таится в работе земледельца, что и тяжелая она, и не самая благодарная, а привораживает к себе человека так, что тот, на ладан дыша, берет ту косу, которой косил в молодости, идет, косит, да еще и плачет от радости?

Как вы думаете, что заставлю Ивана Васильевича принять участие в покосе?

Говорят, что земледелец никогда не расстанется со своим занятием, потому что земля его привязала к себе. Ему нравится, что она отдает теплом, что она приносит урожай; она для него и мать, и дитя. Поэтому неудивительно, что Иван Васильевич решил отряхнуть стариной», ведь для него его работа всю жизнь была самым главным делом, она приносила ему радость и удовлетворение.