Раскольников — человек 60-х годов XIX века. Для России это период резкого сдвига, крутого исторического поворота от России деревенской к России городской, от России азиатской к России европейской, от феодальной к буржуазно-капиталистической. В такие периоды глубочайших сломов истории происходит то, что шекспировский Гамлет выразил словами: «Распалась связь времен». Начинается стремительное обнищание бедных слоев населения, не успевших приспособиться к новым условиям хозяйственных отношений. Происходит более резкая поляризация имущих и неимущих, т. е. бедные становятся беднее, а богатые богаче. Ужасы разорения застают врасплох и приводят в смятение человеческий дух. Начинают расшатываться все многовековые духовно-нравственные традиции, ранее объединявшие людей и дававшие простой и возвышенный смысл жизни и смерти. И человек из случайного семейства (именно таким и был Раскольников) начинает отпадать от нравственных традиций жизни народа и всей страны. Его сознание освобождается от тысячелетних духовных ценностей. Такое освобожденное сознание оказывается открытым для всевозможных психологических влияний — по народной пословице, «свято место пусто не бывает».

Для молодежи из разночинной интеллигенции в 60-е годы XIX века было характерно увлечение радикальными или, по Достоевскому, «фантастическими» идеями и теориями преобразования жизни путем немедленного, часто насильственного изменения социально-политической системы без учета социальных привычек многомиллионного населения России. Эти фантастические идеи в скрытом виде, т. е. объективно (даже независимо от понимания их сторонников), содержали в себе жажду политической власти над обществом энергичной, но нетерпеливой части интеллигенции. На удочку одной из таких идей и попалось отпавшее от народных нравственных традиций сознание Раскольникова, идейный фанатизм и максимализм которого был не конечной целью, а только одним из эффективных способов прорыва к политической власти, причем власти для себя и над народом. Значит, вся теоретическая казуистика Раскольникова о двух разрядах людей (о которой Достоевский писал: «Казуистика его выточилась как бритва») была только идеологической маскировкой, косметикой, прикрывающей право на собственную власть. Вот как Раскольников говорит об этом Соне после чтения ею сцены воскрешения Иисусом Лазаря: «Что делать? Сломать это надо раз и навсегда, да и только... Что? Не понимаешь? После поймешь... Свобода и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие!».

При этом Раскольников стоял перед Соней «с бледным лицом, с горящими глазами», т. е. Раскольников, проговорив Соне очень важное, открыл ей глубинную высшую корысть своего внешне бескорыстного преступления (ведь он так и не воспользовался кошельком с деньгами старухи). Не случайно Раскольников сравнивает себя с историческими лицами, обладавшими огромной властью: с Александром Македонским, Наполеоном и даже Магометом, который был уже не светским правителем, а основателем религии, дающей ему безграничную власть над душами людей. А внутри этой раскольниковской воли к власти скрыто таилась еще более страшная воля — воля к мировому господству, к сверхвласти, свойственная холодному, жадному, деловому рационалистическому сознанию нарождавшейся буржуазии.

Итак, отпадание героя от нравственной народной традиции вызвано крутым поворотом истории России от патриархальности к капитализму.

Корни преступления Раскольникова уходят в его отказ от гуманистической веры, которую в его сознании заменила бесчеловечная идея, превратившая героя в идеологического фанатика-преступника, т. е. в «нравственного калеку» с «расколотым» внутренним миром.

Корни трагедий Онегина, Печорина, Обломова, Базарова, Свидригайлова, Ивана Карамазова те же — в утрате веры этими представителями русской интеллигенции в гуманистические идеалы. Все эти герои в той или в иной степени — скептики и нигилисты. В их драматических и трагических судьбах великие писатели России создали художественную энциклопедию нигилистического, т. е. несчастного, больного, трагического сознания. Но из всех писателей-творцов только Достоевский почувствовал и показал эту утрату веры как порог великого исторического перелома, равного по значению крушению античной цивилизации. Достоевский заставил своего героя в эпилоге почувствовать гибельность рационалистической, антигуманной и антинародной идеи. XX век подтвердил гениальность художественного прогноза Достоевского, раскрыл пророческое значение его художественной критики безверия и этим обеспечил бессмертие романа.