Книга вышла в свет в 1962 году в нью-йоркском издательстве "Банкинг", а написал ее Кен Киэи—сын фермера, великий американский писатель» одна из икон психоделической революции 60-х. Киэи написал прежде всего визионерское, галлюцннаторно-сноввдческое произведение - в фильме же Формана не осталось и следа от неповторимой, сюрреалистической атмосферы книги, которая подверглась обидной, уродующей прозаизации. Кино не просто не отвечало, оно во многом искажало сам дух этого знакового романа, что. скорее всего, и вызвало раздражение и резкое неприятие писателя (снят в 1975, 5 Оскаров).

Вождь Швабра явился к нему в одной из галлюцинаций, вызванных м ее кал и ном. в Госпитале для ветеранов Мснло-Парк психушке, где Кнэн дежурил в ночную сиену. Завеса привычной реальности приоткрылась, и он увидел картины и персонажей, сокрытые от не пробужденных глаз, затянутых спасительной пеленой, но от этого не менее реальные, поособому реальные и даже в чем-то сверхреальные. Видение Вождя Швабры стало отправной точкой великого романа и затем сопровождало Кизи всю жизнь.

Это и Рэндл П. Макмерфн — бунтарь и борец с Системой, или Комбинатом, как называется она в книге, я его главный враг - старшая сестра мисс Гнусен, которая этот Комбинат воплощает, и пестрая галерея пациентов психушки, от Хроников до Острых, лечащихся там в основном добровольно: интеллектуал Хардинг, инфантильный Билли Биббит, впавший в маразм полковник Маттерсон и все остальные. Нередко отмечают сходство художественной манеры Кизи с приемами массовой литературы, в частности комиксов, н его герои действительно забавных мультяшных персонажей: они то гротескно уменьшаются до размеров махоньких зверушек, то гипертрофически вырастают, приобретая невиданный вес и значение. Однако не стоит забывать, что это не Просто "прием", а одна из особенностей восприятия в измененном состоянии (в котором пребывал не только сам Кизи при написании книги, но и рассказчик Швабра, галлюцинирующий то ли вследствие психического расстройства, то ли под воздействием лечебных "облаток"). Полностью изменяется и восприятие времени: оно то непомерно растягивается — и тогда одна минута может длиться днями, неделями и месяцами, то фантастически ускоряется, этом в одну секунду без Труда укладываются целые дни. Бромден обвиняет в подобных манипуляциях со временем старшую сестру — олицетворение всесильного Комбината, которая также с помощью специальных приспособлений пускает в палаты и другие помещения больницы особый туман, мешающий пациентам видеть и беспрепятственно передвигаться. И снова-таки — вряд ли это просто метафора или "аллегория": туман у Кизи вполне осязаемый, плотный» сверхреальный, писатель его явственно видит, и это ощущение передается нам. Греза длится, временами сгущаясь в кошмар, а порой разрежаясь до прозрачности яви, но это "прояснение" обманчиво—действие от начала до конца происходит в параллельном, потустороннем мире...

Глупо было бы отрицать тот пафос социального обличения, который в романе, безусловно, присутствует» на которой многие критики в первую очередь акцентировали внимание, называя книгу шедевром реализма и, следовательно, совершенно не улавливая подлинной ее сути. Наследуя богатым традициям американской реалистической литературы, включая того же Джека Лондона, Уильяма Фолкнера (чья принадлежность к реалистической школе тоже во многом спорна, хотя и по другим причинам). Эрнеста Хемингуэя, Ф. Скотта Фицджералда и многих других, Кизи взглянул на освященный их именами романный "фрейм" сквозь открытую им новую галлюцинаторную призму. В результате ему удалось создать произведение, парадоксально сочетающее в себе старательно выстроенный по всем законам жанра реалистичес кии сюжет и совершенно непривычную, призрачно-фантастическою его поддчу. Чрезвычайная оригинальность и неповторимость художественного метода Кизи, его феномен заключаются в том, что ему удалось влить новое, невиданное содержание в старые мехи повествовательных форм, которые заиграли при этом иными, неожиданными гранями и красками.

Возможно, роман "Над кукушкиным гнездом" не превратился в беспросветный экзистенциальный кошмар еще и благодаря теплому, народному в истинном смысле слова и лукавому юмору, никогда не изменявшему его автору. Парадоксальность этого произведения и его судьбы также проявилась в том, что, несмотря на свой недвусмысленный трагизм, книга оказалась как нельзя более созвучна умонастроениям не в меру оптимистического поколения хиппи. Невзирая на пресловутую "интоксикацию" психоактивными препаратами, Кизи-писатель сохраняет удивительную трезвость и ясность ума и НИ на йоту не отступает от правдоподобия*, в атом тоже выражается величие автора и его творения, которое, вопреки своей острой злободневности и актуальности, ДО сих пор не утратило эстетической и эмоциональной свежести.

Краткое содержание. Герой-повествователь Бромден — сын белой женщины и индейского вождя — притворяется немощным, глухонемым и слабоумным. Он давно уже находится в психиатрической больнице, спасаясь в ee стенах от жестокости и равнодушия «нормальной Америки». Впрочем, годы, проведенные Бромденом в психушке, дают о себе знать. Старшая медсестра мисс Гнусен, руководящая и пациентами, и безвольным доктором Спайви, регулирует, по его мнению, бег времени, заставляя часы то стремительно лететь, то тянуться бесконечно. По её распоряжению включают «туманную машину», а таблетки, что дают больным, содержат в себе электронные схемы и помогают контролировать извне сознание и «острых», и «хроников». По убеждению Бромдена, это отделение — фабрика в некоем зловеще-загадочном Комбинате: «здесь исправляют ошибки, допущенные по соседству, в церквах и школах. Когда готовое изделие возвращают обществу, полностью починенное, не хуже нового, а то и лучше, у старшей сестры сердце радуется».

В эту обитель скорби в один прекрасный день является Рэндл Патрик Макмерфи, успевший покочевать по Америке и отсидеть во многих её тюрьмах. Последний срок он отбывал в колонии, где проявил «психопатические тенденции» и теперь вот переведен в психлечебницу. Впрочем, перевод он воспринял без огорчения. Завзятый картежник, он рассчитывает поправить свои финансовые дела за счет лопухов-психов, да и порядки в больнице, по слухам, куда более демократические, чем прежде.

Отделение и в самом деле выставляет напоказ свои либеральные принципы, и представитель администрации по связям с общественностью то и дело проводит экскурсии, на все лады расхваливая новые веяния. Пациентов хорошо кормят, призывают их к сотрудничеству с медперсоналом, и все важнейшие проблемы решаются путем голосования на совете пациентов, возглавляет который некто Хардинг, получивший высшее образование и отличающийся красноречием и полным отсутствием воли. «Мы все кролики, — сообщает он Макмерфи, — и находимся здесь не потому, что мы кролики, но потому, что не можем привыкнуть к своему кроличьему положению».

Макмерфи — кто угодно, но не кролик. Вознамерившись «прибрать эту лавочку к рукам», он с первых же дней вступает в конфликт с властной мисс Гнусен. То, что он шутя обыгрывает пациентов в карты, для нее еще полбеды, но он ставит под угрозу размеренную деятельность «терапевтической общины», высмеивает собрания, на которых под неусыпным присмотром старшей сестры пациенты привычно копаются в чужой личной жизни. Это систематическое унижение людей проводится под демагогическим лозунгом обучения их существованию в коллективе, стремления создать демократическое отделение, полностью управляемое пациентами.

Макмерфи никак не вписывается в тоталитарную идиллию психбольницы. Он подзуживает своих товарищей вырваться на свободу, разбить окно и разорвать сетку тяжеленным пультом и даже бьется об заклад, что способен это сделать. Когда же его попытка заканчивается неудачей, то, расплачиваясь, а вернее, возвращая долговые расписки, он произносит: «По крайней мере я попытался».

Очередное столкновение Макмерфи и мисс Гнусен происходит по поводу телевизора. Он просит сдвинуть график просмотра телепередач так, чтобы можно было посмотреть бейсбол. Вопрос ставят на голосование, и его поддерживает лишь Чесвик, известный своей строптивостью на словах, но неспособностью воплотить свои намерения в поступок. Впрочем, ему удается вскоре добиться повторного голосования, и все двадцать «острых» голосуют за то, чтобы смотреть телевизор днем. Макмерфи торжествует, но старшая сестра сообщает ему, что для того, чтобы решение было принято, нужно большинство, а поскольку всего в отделении сорок человек, не хватает еще одного голоса. По сути дела, это скрытое издевательство, так как остальные двадцать больных являются хрониками, напрочь отрезанными от объективной реальности. Но тут поднимает руку Бромден, идя наперекор своему жизненному правилу «не раскрываться». Но и этого оказывается недостаточно, так как он поднял руку после того, как собрание было объявлено закрытым. Тогда Макмерфи самовольно включает телевизор и не отходит от него, даже когда мисс Гнусен отключает электричество. Он и его товарищи смотрят на пустой экран и «болеют» вовсю.

По убеждению врачей, Макмерфи — «фактор беспорядка». Встает вопрос о переводе его в отделение буйных, предлагаются и более радикальные меры. Но мисс Гнусен против этого. Ей необходимо сломать его в отделении, доказать всем остальным, что он не герой, не бунтарь, а хитрый эгоцентрик, заботящийся о собственном благе