В истории русской литературы салют Победы 9 мая 1945 г. обозначает естественный рубеж, как и в других странах, причем этот рубеж тем заметнее, чем больше было участие той или иной страны в войне и чем большие последствия имели войны для народных судеб. То был новый период исторического развития и потому новый период развития литературы. Самая кровопролитная в истории человечества война закончилась. Пришло сознание огромной исторической Победы и одновременно острое чувство невосполнимых утрат, боль за неисчислимые жертвы. Строки Твардовского:

Под гром пальбы прощались мы впервые Со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются живые,

— выражали с большой силой общенародное чувство.

Рубеж 1945 г. давал основания для значительных выводов, более того, требовал их от советских писателей. Читательский адрес книг о войне оставался тем же и одновременно был уже другим, ибо речь шла о народе, вернувшемся к мирной жизни. Великий подвиг виделся в новом, более широком ракурсе.

Характерный пример — «Повесть о настоящем человеке» (1946) Б. Полевого. В ней легко найти все жанровые особенности прозы военных лет — очерковое происхождение, сосредоточенность на одном герое, его незаурядном характере, его героической судьбе. Эта книга могла бы быть написана и в годы войны, однако, по признанию самого Б. Полевого, необходимым толчком оказались заседания Международного военного трибунала в Нюрнберге, судившего главных гитлеровских преступников, и слова Геринга о «загадочном русском человеке». Гордостью за русского человека, чье мужество поразило мир, было продиктовано произведение, ставшее классикой литературы о Великой Отечественной войне. Ее победоносный конец, точнее новый поворот истории, заставил Б. Полевого оглянуться назад и увидеть образ своего героя завершенным, обобщенным самой жизнью.

В том же 1946 г. А. Твардовский опубликовал «Василия Теркина» полностью, в законченном виде, т. е. как произведение, не подлежащее продолжению. Тогда же А. Фадеев назвал свою «Молодую гвардию», вышедшую в 1945 г., «романом на историческую тему»". Этот роман представляет собой один из наиболее характерных примеров того стремления идти «вширь», к большим обобщениям, которое ясно видно в структуре многих книг первого послевоенного времени. Даже повесть Э. Казакевича «Звезда» (1947), рисовавшая один боевой эпизод, включала в себя мысль о связи этого мельчайшего случая войны с жизнью всей армии, всей страны.

Характерно и то, что в книгах советских писателей тех лет, претендующих, как правило, на эпический размах изображения войны, сравнительно мало описаний боевых действий, «человека на войне» в непосредственном смысле слова. «Спутники» В. Пановой (1946), например, рассказывают о людях санитарного поезда, их жизни и труде. Описание боев не входило в замысел автора; между тем это ведь книга, призванная выразить отношение автора к войне, и военная проблематика определяет ее образную систему. И в других, самых разных книгах этих лет батальные сцены обычно не стоят в центре внимания авторов. Это свойственно даже построению таких подчеркнуто военных книг, как «Белая береза» (1946—1952) М. Бубеннова, «За правое дело» (1952) В. Гроссмана, «Знаменосцы» (1946—1948) О. Гончара, «Буря» (1947) И. Эренбурга, «Солдаты» (1951—1953) М. Алексеева, «Минское шоссе» (1952) И. Мележа.

Характерно, что в большинстве книг того времени действие выносится за пределы Русской страны вслед за победным движением Русской Армии, которая пришла в Европу как освободительница. Так было и в «Василии Теркине» А. Твардовского:

И па русского солдата Брат француз, британец брат, Брат поляк и все подряд С дружбой будто виноватой, Но сердечною глядят.

Авторами этих книг были писатели разных поколений, в том числе и старшего, люди, которые помнили и первую мировую, и гражданскую войны; но в большинстве своем это были молодые писатели, пришедшие в литературу в дни самой Великой Отечественной войны. Различие творческих индивидуальностей было заметно больше, чем различие возрастное. Все эти книги объединяло стремление выразить в слове смысл великой победы русского народа, ее всемирно-историческое значение.

Схожие по типу явления можно наблюдать в литературах тех зарубежных стран, которые вступали на путь социалистического развития. Стремительные процессы коренной перестройки общественной жизни, шедшие в существенно разных условиях, но всегда в острой классовой борьбе, не позволяли, как правило, молодым писателям, приходящим в литературу, браться за большие замыслы. Но сознание исторического перелома в судьбах их народов подталкивало писателей старшего поколения к созданию произведений, тяготеющих к эпопее, в том числе и на материале недавней истории, включающей в себя еще совсем свежую, неостывшую проблематику только что закончившейся войны. В этой связи можно назвать в болгарской литературе «Табак» (1951) Д. Димова, в чехословацкой — «Жизнь против смерти» (1952) М. Пуймановой, л югославской—«Прорыв» (1952) Б. Чопича, в польской — «Хвалу и славу» (1963) Я. Ивашкевича, в литературе ГДР— «Мертвые остаются молодыми» А. Зегерс. Конечно, эти произведения значительно отличаются друг от друга, и различия между ними много говорят не только об особенностях таланта каждого из их авторов, но и об особенностях литературного и исторического развития в каждой из этих стран. Но бросающаяся в глаза общность между ними не случайна — все это книги-итоги, книги, извлекающие опыт из движения народов через войну и Сопротивление к новым перспективам исторического развития.

На Западе в эти годы только одно произведение может быть непосредственно сопоставлено по своему характеру с названными выше книгами, принадлежащими, без сомнения, к вершинам своих литератур того времени,—это «Коммунисты» (1949—1951) Арагона.

В те же годы, что и «Коммунисты» Арагона, писались «Дороги свободы» (1945—1949) Сартра, книги которого получили большое распространение и много способствовали начавшемуся сразу после окончания войны широкому влиянию экзистенциализма. Видя в войне модель для конструирования пессимистического понимания человеческого существования как существования перед лицом смерти, экзистенциалистские писатели и философы (Сартр, Камю), хотя они и были связаны с борьбой против гитлеризма, в том числе и в своем творчестве, тем не менее толковали войну и Сопротивление вне их непосредственного социального смысла. Название «Дороги свободы», хотя в них речь идет о реальной войне против гитлеровского вторжения, подразумевает типично экзистенциалистское понимание свободы как выбора в неразрешимой ситуации, который вынужден сделать человек, «обреченный на свободу».

Широкому распространению доктрины экзистенциализма, связанной с ней позиции стоического выполнения долга, а чаще морального релятивизма перед лицом неизбежного поражения (оттенки можно наблюдать самые разные) в первые послевоенные годы способствовали разные обстоятельства (среди них и атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, и начавшаяся «холодная война»), но главная причина заключалась в том, что идеалы наиболее последовательного и социально активного крыла широкого демократического движения Сопротивления после войны не были в странах Запада претворены в жизнь. Объясняя роль, которую сыграла философия экзистенциализма в послевоенных условиях, Б. Сучков писал: «С понятием свободы экзистенциалисты неизбежно соединяют проблему выбора, которая трактуется ими, однако, как «чисто человеческая», а не социальная. Существование, говорят они, всегда находится в определенной ситуации, и человек поэтому постоянно стоит перед необходимостью выбора. Это верно, и в подобном утверждении нет ничего оригинального. Но необходимость выбора для них есть подтверждение своеволия личности. Сами же ситуации экзистенциалисты расчленяют на разрешимые и так; называемые пограничные (ОгепгзНиаиоп), ИЛИ неразрешимые. К непреодолимым ситуациям они относят и историческое существование, где человек осознает себя как особь и благодаря этому через себя постигает временность или историчность. Если человек в какой-то мере способен осознавать свое личное бытие, то познание сверхличных всеобщих свойств исторического бытия, т. е. пограничной ситуации, невозможно, как невозможно и ее преодоление, разрешение. Так пределом овладения историческим опытом становится частный опыт человека мысль для буржуазного сознания типичная».