Щедрин — самый яркий продолжатель сатирической традиции гоголевского смеха. Вместе с тем есть разница в идейных мотивах и формах проявления юмора у этих двух крупнейших сатириков.

Белинский, оценивая юмор Гоголя как юмор «спокойный в самом своем негодовании, добродушный в самом своем лукавстве», писал, что бывает еще и другой юмор, «грозный и открытый, желчный, ядовитый, беспощадный. Таков юмор Щедрина. Отмечая в резком смехе Щедрина нечто свифтовское, Тургенев писал: «Я видел, как слушатели корчились от смеха при чтении некоторых очерков Салтыкова. Было что-то страшное в этом смехе. Публика, смеясь, в то же время чувствовала, как бич хлещет ее саму». По Горькому, смех Щедрина — «это не смех Гоголя, а нечто гораздо более оглушительно-правдивое, более глубокое и могучее». Если к гоголевскому юмору приложима формула «смех сквозь слезы», то щедринскому юмору более соответствует формула «смех сквозь презрение и негодование». Если Гоголь видел в смехе средство нравственного исправления людей, то Щедрин, не отказываясь от этой задачи, главным назначением смеха считал возбуждение негодования и активного протеста против разных форм рабства и политического деспотизма. Щедринский смех отличался от гоголевского своим политическим прицелом. По мысли Щедрина, смех призван быть не целителем, а могильщиком бесчеловечного социального организма.

В грозном и негодующем смехе Щедрина не исключены разные эмоциональные оттенки, обусловленные разнообразием замыслов, объектов изображения и сменяющихся душевных настроений самого автора. Это, во-первых, презрительный сарказм, клеймящий царей и вельмож, и, во-вторых, веселое издевательство над дворянами-паразитами, и, в-третьих, пренебрежительная насмешка над малодушием либеральной интеллигенции, и, в-четвертых, смешанный с печалью смех над доверчивостью простаков, полагавших, что можно умиротворить хищника призывом к добродетели.

Щедрин был великим мастером иронии — тонкой скрытой насмешки в форме лести, похвалы, притворной солидарности с противником. В этой ядовитой разновидности юмора Щедрин в русской литературе равен только Гоголю. В «Сказках» щедринская ирония блещет всеми красками. Сатирик то восхищается преумным зайцем, который «рассуждал так здраво, что и ослу впору», то вместе с генералами возмущается поведением мужика-тунеядца, который спал и «нахальным образом уклонялся от работы». По замечанию Луначарского, Щедрин — мастер такого смеха, который делает человека мудрее.

Передовая русская литература преследовалась самодержавием и цензурой. В борьбе с цензурой писатели прибегали к обманным средствам. «Создалась особенная рабская манера писать, которая может быть названа эзоповской — манера, обнаруживавшая замечательную изворотливость в изобретении оговорок, недомолвок, иносказаний и прочих обманных средств».

Щедрин довел эту эзоповскую манеру до совершенства. Он выработал целую систему иносказательных приемов, в которой «порядок вещей» обозначает произвол самодержавия, «сердцевед» — шпиона, литераторы-приспособленцы — «пенкосниматели», а их газеты имели названия: «Чего изволите?», «Нюхайте на здоровье», «Помои» и т. д.

Иносказания у Щедрина предназначались не только для обмана цензуры, но и являлись эффективным средством изображения жизни с неожиданной стороны. Эзоповский язык, помогая ускользнуть от когтей цензуры и позволяя показывать жизнь в остроумной форме, имел и свою отрицательную сторону: он не всегда был понятен широкому читателю. Поэтому сатирик и стремился сблизить свою манеру с традициями народного творчества. И в «Сказках» он этого достиг. Это была победа гения, обладавшего даром неистощимой изобретательности.