«Год прошел со времени болезни Ильи Ильича...

На Выборгской стороне, в доме вдовы Пшеницыной, хотя дни и ночи текут мирно... но жизнь все-таки не останавливалась... Илья Ильич выздоровел...» После болезни он долго был мрачен... «Потом мало-помалу место живого горя заступило немое равнодушие... Но гора осыпалась понемногу, море отступало от берега или приливало к нему, и Обломов мало-помалу входил в прежнюю нормальную свою жизнь...»

Все заботы об Илье Ильиче хозяйка взяла в свои руки, и жизнь закипела и потекла рекой.

«Постепенная осадка дна морского, осыпанье гор, наносный ил с прибавкой легких вулканических взрывов - все это совершилось всего более в судьбе Агафьи Матвеевны, и никто, всего менее она сама, не замечал это... Но она не знала, что с ней делается, никогда не спрашивала себя, а перешла под это сладостное иго безусловно, без сопротивлений и увлечений, без трепета, без страсти, без смутных предчувствий, томлений, без игры и музыки нерв...

Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову... Если б ее спросили, любит ли она его, она бы опять усмехнулась и отвечала утвердительно, но отвечала бы так и тогда, когда Обломов жил у нее всего с неделю.

За что или отчего полюбила она его именно, отчего, не любя, вышла замуж, не любя, дожила до тридцати лет, а тут вдруг как будто на нее нашло?..

Агафья Матвеевна мало прежде видала таких людей, как Обломов, а если видала, так издали, и, может быть, они нравились ей, но жили они в другой, не в ее сфере, не было никакого случая к сближению с ними... Он барин, он сияет, блещет! Притом он так добр: как мягко он ходит, делает движения, дотронется до руки - как бархат, а тронет, бывало, рукой муж, как ударит! И глядит он и говорит так же мягко, с такой добротой...»

Сама Агафья Матвеевна воплощала для Обломова «идеал того необозримого, как океан, и ненарушимого покоя жизни, картина которого неизгладимо легла на его душу в детстве, под отеческой кровлей...

Он каждый день все более дружился с хозяйкой: о любви и в ум не приходило, то есть о той любви, которую он недавно перенес... Он сближался с Агафьей Матвеевной - как будто подвигался к огню, от которого становится все теплее и теплее, но которого любить нельзя.

Тоски, бессонных ночей, сладких и горьких слез - ничего не испытывал он... Никаких понуканий, никаких требований не предъявляет Агафья Матвеевна...

Итак, он подвигался к ней, как к теплому огню, и однажды подвинулся очень близко, почти до пожара, по крайней мере до вспышки...

- Скажите, что если б я вас... полюбил?

Он глядел на нее с легким волнением, но глаза не блистали у него, не наполнялись слезами, не рвался дух на высоту, на подвиги. Ему только хотелось сесть на диван и не спускать глаз с ее локтей».

В доме Пшеницыной отмечали Ильин день. К обеду неожиданно приехал Штольц, которого долгое время не было в Петербурге. После обеда друзья уединились в беседке и разговор естественным образом перешел к Ольге. Обломов умолял Штольца не рассказывать ей о нем. «Ну хорошо; я солгу ей, скажу, что ты живешь ее памятью, - заключил Штольц, - и ищешь строгой и серьезной цели. Ты заметь, что сама жизнь и труд есть цель жизни, а не женщина: в этом вы ошибались оба. Как она будет довольна!»

Несмотря на долгую беседу, Андрей не все поведал Илье об Ольге. Некоторое время назад в Париже он, неожиданно встретив Ольгу на бульваре, обратил внимание на перемены, происшедшие в ней. «Смотрит она не по-прежнему, открыто, свежо и покойно; на всем лице лежит облако или печали, или тумана».

Следующие полгода Штольц каждый день проводил с Ильинскими. Андрей старался разобраться в том, что так изменило Ольгу. «Он задумывался над Ольгой, как никогда и ни над чем не задумывался... и решил, что отныне без Ольги ему жить нельзя. Решив этот вопрос, он начал решать и вопрос о том, может ли жить без него Ольга. Но этот вопрос не давался ему так легко...»

А что Ольга? «Она не замечала его положения или была бесчувственна к нему?.. Остается предположить одно, что ей нравилось, без всяких практических видов, это непрерывное, исполненное ума и страсти поклонение такого человека, как Штольц. Конечно, нравилось: это поклонение восстановляло ее оскорбленное самолюбие и мало-помалу опять ставило ее на тот пьедестал, с которого она упала; мало-помалу возрождалась ее гордость.

Но как же она думала: чем должно разрешиться это поклонение?.. Потонет ли в лучах этого блеска образ Обломова и той любви?.. Если она любит Штольца, что же такое была та любовь? - кокетство, ветреность или хуже? Ее бросало в жар и краску стыда при этой мысли. Такое обвинение она не взведет на себя...

Нет, нет у ней любви к Штольцу, решала она, и быть не может! Она любила Обломова, и любовь эта умерла, цвет жизни увял навсегда!..

Но чем чаще они виделись, тем больше сближались нравственно... Страннее всего то, что она перестала уважать свое прошедшее, даже стала его стыдиться с тех пор, как стала неразлучна с Штольцем, как он овладел ее жизнью...»

Как-то раз Андрей попросил Ольгу рассказать ему, что было с ней с тех пор, как они не виделись. Собравшись с духом, она открылась Штольцу.

«Началась исповедь Ольги, длинная, подробная...

Перед ней самой снималась завеса, развивалось прошлое, в которое до этой минуты она боялась заглянуть пристально. На многое у ней открывались глаза, и она смело бы взглянула на своего собеседника, если б не было темно...

Она вздохнула, как будто сбросила последнюю тяжесть с души. Оба молчали.

- Ах, какое счастье... выздоравливать,- медленно произнесла она, как будто расцветая, и обратила к нему взгляд такой глубокой признательности, такой горячей, небывалой дружбы, что в этом взгляде почудилась ему искра, которую он напрасно ловил почти год. По нем пробежала радостная дрожь.

- Нет, выздоравливаю я! - сказал он и задумался. - Ах, если б только я мог знать, что герой этого романа Илья! Сколько времени ушло, сколько крови испортилось! За что? Зачем! - твердил он почти с досадой...

- Ольга - моя жена! - страстно вздрогнув, прошептал он. - Все найдено, нечего искать, некуда идти больше!..

- Я его невеста... - прошептала она».

После встречи Обломова и Штольца на именинах прошло полтора года.

«Илья Ильич обрюзг, скука въелась в его глаза и выглядывала оттуда, как немочь какая-нибудь... Захар стал еще неуклюжее, неопрятнее». Агафья Матвеевна «ужасно изменилась не в свою пользу. Она похудела. Нет круглых, белых, не краснеющих и не бледнеющих щек; не лоснятся редкие брови; глаза у ней впали...»

Опустошение пришло в дом на Выборгской стороне. Все доходы с Обломовки поступали братцу Агафьи Матвеевны, который вместе с Тарантьевым ловко обманул Илью Ильича. Только вмешательство Штольца восстановило справедливость. У Обломова наконец-то открылись глаза на Тарантьева: «Послушай, Михей Андреич... я думал, что у тебя есть хоть капля совести, а ее нет. Ты с пройдохой хотел обмануть меня: кто из вас хуже - не знаю, только оба вы гадки мне. Друг выручил меня из этого глупого дела». После случившегося Обломов и Тарантьев более не встречались.

В этот приезд Штольц сообщил Обломову о том, что Ольга стала его женой.

«Штольц смотрел на любовь и на женитьбу, может быть, оригинально, преувеличенно, но во всяком случае самостоятельно. И здесь он пошел свободным и, как казалось ему, простым путем; но какую трудную школу наблюдения, терпения, труда выдержал он, пока выучился делать эти «простые шаги»!.. Андрей не налагал педантических оков на чувства и даже давал законную свободу, стараясь только не терять «почвы из-под ног», задумчивым мечтам...»

Ольга «долго не давала угадывать себя, и только после мучительной борьбы за границей он с изумлением увидел, в какой образ простоты, силы и естественности выросло это много обещавшее и забытое им дитя. Там мало-помалу открывалась перед ним глубокая бездна ее души, которую приходилось ему наполнять и никогда не наполнить...

Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, улеглись и порывы; кривизны жизни стали понятны, выносились терпеливо и бодро, а жизнь все не умолкала у них...

Штольц был глубоко счастлив своей наполненной, волнующей жизнью, в которой цвела неувядаемая весна, и ревниво, деятельно, зорко возделывал, берег и лелеял ее. Со дна души поднимался ужас тогда только, когда он вспоминал, что Ольга была на волос от гибели, что эта угаданная дорога - их два существования, слившиеся в одно, могли разойтись; что незнание путей жизни могло дать исполниться гибельной ошибке, что Обломов...

Он вздрагивал. Как! Ольга в той жизни, которую Обломов ей готовил! Она - среди переползанья изо дня в день, деревенская барыня, нянька своих детей, хозяйка - и только!

Все вопросы, сомнения, вся лихорадка жизни уходила бы на заботы по хозяйству, на ожидания праздников, гостей, семейных съездов на родины, крестины, в апатию и сон мужа!

Брак был бы только формой, а не содержанием, средством, а не целью; служил бы ширмой и неизменной рамкой для визитов, приема гостей, обедов и вечеров, пустой болтовни?..

Как же она вынесет эту жизнь? Сначала бьется, отыскивая и угадывая тайну жизни, плачет, мучится, потом привыкает, толстеет, ест, спит, тупеет...

Нет, не так бы с ней было: она - плачет, мучится, чахнет и умирает в объятиях любящего доброго и бессильного мужа. Бедная Ольга!