«В Гороховой улице, в одном из больших домов... лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.

Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу,., потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности...

Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждомДвижении головы, руки...

Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения, или воздуха, а может быть, того и другого...

На нем был халат из персидской материи... Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома - а он был почти всегда дома, - он все лежал...»

Из трех комнат, принадлежащих Илье Ильичу, он постоянно находился в одной. При первом взгляде казалось, что она прекрасно убрана. Такое обманчивое впечатление создавали дорогие вещи, находившиеся в комнате. Однако опытный глаз заметил бы пыль и паутину, пятна и забытую с ужина тарелку.

«Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, - так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия... Страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели... нумер газеты был прошлогодний...»

В это утро Илья Ильич был озабочен. Он получил письмо от старосты, где говорилось о неурожае и уменьшении доходов. Проснувшись, Обломов намеревался тотчас заняться этим делом, но решил, что «ничто не мешает думать лежа». Однако в половине десятого он решил, что «надо и совесть знать», и позвал своего слугу Захара.

«В комнату вошел пожилой человек, в сером сюртуке, с прорехою под мышкой, откуда торчал клочок рубашки, в сером же жилете, с медными пуговицами, с голым, как колено, черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами, из которых каждой стало бы на три бороды.

Захар не старался изменить не только данного ему Богом образа, но и своего костюма, в котором ходил в деревне... Для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина... и в его капризах... которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие...

Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, Бог знает отчего, все беднел, мельчал и, наконец, незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем, дорожа ею, как святынею».

Илья Ильич обвинил Захара в нерадивости, в том, что он не содержит в должном порядке дом.

«Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина в ужас».

Илья Ильич заявил, что ему необходимо заняться делом. Слуга принес замасленную тетрадку и клочок бумаги, предлагая Обломову проверить долги по счетам. В довершении всего Захар сказал, что нужно съезжать с квартиры, - таково требование управляющего.

«Захар ушел, а Обломов стал думать. Но он был в затруднении, о чем думать: о письме ли старосты, о переезде ли на новую квартиру, приняться ли сводить счеты? Он терялся в приливе житейских забот и все лежал, ворочаясь с боку на бок...

Неизвестно, долго ли бы еще пробыл он в этой нерешительности, но в передней раздался звонок...

Вошел молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами. Зависть брала смотреть на него».

Это был приятель Обломова Волков, поведавший Илье Ильичу о светских развлечениях. Когда визитер ушел, Илья Ильич с грустью подумал: «В десять мест в один день - несчастный!.. И это жизнь!.. Где же тут человек?»

Затем приехал Судьбинский, «господин в темно-зеленом фраке с гербовыми пуговицами», бывший сослуживец Обломова. Он рассказал о делах в канцелярии, о своем продвижении по службе. И вновь ушедший гость вызвал у Ильи Ильича недоумение: «И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает...»

Следующим посетителем был литератор Пенкин, «очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой». Плодовитый сочинитель («две статьи в газету каждую неделю») пересказал содержание своей публикации об избиении городничим мещан. Он также советовал Обломову прочитать нашумевшее произведение неизвестного пока автора «Любовь взяточника к падшей женщине». Илья Ильич категорически отказался: в произведениях современных авторов нет жизни.

«- В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый грубый смех, злость... Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! - почти шипел Обломов. - Протяните руку падшему человеку...

- Нам нужна одна голая физиология общества...

- Человека, человека давайте мне! - говорил Обломов. - Любите его...»

После ухода Пенкина в комнате Ильи Ильича появляется человек «неопределенных лет, с неопределенной физиономией... не красив и не дурен, не высок и не низок ростом, не блондин и не брюнет...

Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на свет, очень немногие замечают его в течение жизни, но, верно, никто не заметит, как он исчезнет со света...»

Обломов называл его Алексеевым, хотя никто толком не помнил, как зовут этого человека. Алексеев передал приглашение знакомых Обломова ехать на гулянье в Екатерингоф и просьбу нанять для всех коляску. «И чего я там не видал?...» - лениво ответил Илья Ильич и предложил Алексееву остаться у него обедать.

Обломов ухватился за предоставившуюся возможность обсудить с гостем свалившиеся на него проблемы, поскольку другие не захотели его выслушать. Однако Алексеев, выслушав его, посоветовал ему всего лишь «не предаваться отчаянию: перемелется - мука будет». Их беседу прервал отчаянный звонок.

«Вошел человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий, объемистый в плечах и во всем туловище, с крупными чертами лица, с большой головой, с крепкой, коротенькой шеей, с большими навыкате глазами, толстогубый. Беглый взгляд на этого человека рождал идею о чем-то грубом и неопрятном. Видно было, что он не гонялся за изяществом костюма. Не всегда его удавалось видеть чисто обритым. Но ему, по-видимому, это было все равно; он не смущался от своего костюма и носил его с каким-то циническим достоинством.

Это был Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова.

Тарантьев смотрел на все угрюмо, с полупрезрением, с явным недоброжелательством ко всему окружающему, готовый бранить все и всех на свете, как будто какой-нибудь обиженный несправедливостью или не признанный в каком-то достоинстве, наконец как гонимый судьбоюсильный характер, который недобровольно, неуныло покоряется ей...

Тарантьев мастер был только говорить; на словах он решал все ясно и легко, особенно что касается других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места... тут его не хватало - ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось...

Он был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей... требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив ».