Ольга в очередной раз призналась Илье Ильичу, что никогда не расстанется с ним.

«Обломов сиял, идучи домой. У него кипела кровь, глаза блистали. Ему казалось, что у него горят даже волосы». В комнате он застал Тарантьева, который приехал просить денег по контракту. Речь шла о той бумаге, которую второпях перед отъездом на дачу подписал Обломов. В ней говорилось о найме Ильей Ильичем квартиры на Выборгской стороне, хозяйкой которой была кума Тарантьева. Визитер лишь ненадолго вывел Обломова из радостного состояния.

На другой день Обломову пришлось ехать на новую квартиру.

Одна из комнат была завалена его вещами, перевезенными Тарантьевым. Вскоре появилась хозяйка - Агафья Матвеевна Пшеницына. «Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем не было, а были на их местах две немного припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил». Обломов сообщил ей, что переехать не сможет и готов передать квартиру другому.

Однако прошло некоторое время, и в конце августа с дач начали уезжать соседи, отправились в город и Ильинские. Обломову ничего не оставалось делать, как переехать на Выборгскую сторону «до приискания новой квартиры».

В доме Пшеницыной «у Обломова было четыре комнаты, то есть вся парадная анфилада. Хозяйка с семейством помещалась в двух непарадных комнатах, а братец жил вверху, в так называемой светелке. Кабинет и спальня Обломова обращены были окнами на двор, гостиная к садику, а зала к большому огороду, с капустой и картофелем. В гостиной окна были драпированы ситцевыми полинявшими занавесками. По стенам жались простые, под орех, стулья; под зеркалом стоял ломберный стол; на окнах теснились горшки с геранью и бархатцами и висели четыре клетки с чижами и канарейками...»

Бывало, Илья Ильич «встанет утром часов в девять... примется за кофе. Кофе... славный, сливки густые, булки сдобные, рассыпчатые. Потом он примется за сигару и слушает внимательно, как тяжело кудахтает наседка, как пищат цыплята, как трещат канарейки и чижи. Он не велел убирать их: «Деревню напоминают, Обломовку», - сказал он.

Потом сядет дочитывать начатые на даче книги, иногда приляжет небрежно с книгой на диван и читает.

Тишина идеальная...

Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка... или зазовет он к себе Ваню, ее сына, спрашивает, что выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает».

Хозяйка «все за работой, все что-нибудь гладит, толчет, трет...»

Однажды Илья Ильич «лежал небрежно на диване, играя туфлей». Вошел Захар и как бы между делом спросил о предстоящей свадьбе Обломова и Ольги. Слова слуги обескуражили Илью Ильича: «Люди знают! А тетка еще не подозревает...» Он решил запугать Захара предстоящими тратами и домашними хлопотами, но «испугался сам больше его».

Боясь толков и пересудов, Обломов желал убедить Ольгу не встречаться с ним вне дома. «Господи! И что это за жизнь - все волнения и тревоги! Когда же будет мирное счастье, покой?»

Затем Илья Ильич сказался больным и две недели не ездил к Ильинской. При следующей встрече Обломов поделился своими опасениями с Ольгой: «Я боялся сплетен». Сомнения Ильи Ольга не разделяла: «Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнений? Я цель твоя, говоришь ты и идешь к ней так робко, медленно...»

Вскоре Обломов получил письмо из деревни о состоянии дел, где не было никаких утешительных известий. Для самого Обломова поездка в деревню была невозможна, и он решился отправить туда на четыре месяца своего поверенного.

«Четыре месяца! Еще четыре месяца принуждений, свиданий тайком, подозрительных лиц, улыбок! - думал Обломов, поднимаясь на лестницу к Ильинским. - Боже мой! когда это кончится? А Ольга будет торопить: сегодня, завтра. Она так настойчива, непреклонна! Ее трудно убедить...» Он показал письмо Ольге и сказал: «Как только все дела устроятся, поверенный распорядится стройкой и привезет деньги... все это кончится в какой-нибудь год... тогда нет более разлуки...» Отчаяние охватило Ольгу, «во взгляде ее он прочел решение... она походила на раненого, который зажал рану рукой...» «Я наказана, я слишком понадеялась на свои силы... Я думала, что оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, - а ты уж давно умер. Ты засыпал бы с каждым днем все глубже?.. А я? Я не состарюсь, не устану жить никогда». Закрывая лицо руками, Ольга еле сдерживала рыдания: «Отчего погибло все?.. Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умен, нежен, благодарен... и... гибнешь? Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...» Обломов чуть слышно сказал: «Есть... Обломовщина!..»

«Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой вернулся поздно ночью... Все погрузилось в сон и мрак около него... Сердце было убито: там на время затихла жизнь...»

Когда утром вошли к нему в комнату, Обломов никому не отвечал и никого не слышал: у него была горячка.