Начало войны — нападение гитлеровской Германии на Советский Союз — обозначило резкий рубеж в развитии русской литературы. Кажется это естественным, но так бывает не всегда и не всюду. История немецкой литературы XX в., например, не показывает ни 1939 г., год начала военных действий в Европе, ни 1941 г., год нападения на Советский Союз, как какую-либо заметную веху (в отличие от 1914 г., т. е. начала первой мировой войны, резко изменившей тогда течение немецкой, как и всей европейской, литературы). Объясняется это тем, что духовная атмосфера гитлеровской Германии была полна войной задолго до ее начала. Война была частью жизни, частью общественного сознания до того, как она стала реальностью. Победные марши и хвастливые реляции первых дней войны не изменили заметно характера немецкой литературы того времени внутри гитлеровского рейха.

Так обстояло дело и в империалистической Японии, ведшей захватническую войну за «великую азиатскую империю» с 1931 г., когда, устроив провокацию под Мукденом, Япония начала оккупацию Манчжурии. Нападение на Пёрл-Харбор в декабре 1941 г. не изменило существенно той системы «мобилизации народного духа», которая существовала в Японии уже давно.

Иное в русской литературе. Советский народ жил уверенностью в приближении кровавой схватки с силами мирового империализма, а после 1933 г.— непосредственно с фашистской Германией. Однако главной темой русской литературы оставались мирная жизнь и мирный труд. Мысль о неизбежной грядущей войне — одна из основных мыслей русской литературы того времени — входила составной частью в жизнеутверждающий пафос искусства нового мира, ибо это была мысль не о захватах, а о защите социалистических завоеваний. Поэтому, несмотря на все сознание неизбежности войны, день гитлеровского нападения стал переломом в истории русской литературы. «Как ни готовилось государство к войне, человеческое сердце не может быть к ней готово. Нельзя себе представить войну накануне войны» 1В,— писал И. Эренбург.

Военная ситуация все изменила в литературной жизни. Темами литературы стали борьба против захватчиков, защита социалистического Отечества, ненависть к врагу; жанрами — агитационный стих, репортаж, публицистика. У литературы появился новый читательский адрес — сражающийся народ, часто — люди в окопах. Писатели стали газетчиками, многие ушли в действующую армию, превратились в сотрудников фронтовой печати. Вся Русская литература этих лет могла бы повторить слова Маяковского: «Умри, мой стих, умри, как рядовой, как безымянные на штурмах мерли наши!» Всю войну «слово художника было на вооружении армии и народа» 19.

Работа в печати не только дала писателям материал для многих книг, которые будут созданы позднее. Непосредственно в ходе этой работы появились такие произведения, как «Волоколамское шоссе» А. Бека, «Дни и ночи» К. Симонова, «Они сражались за Родину» М. Шолохова, «Народ бессмертен» В. Гроссмана, «Василий Теркин» А. Твардовского, «Взятие Великошумска» Л. Леонова, «Молодая гвардия» А. Фадеева. Со страниц газет приходила к читателям поэзия: «Землянка А. Суркова, «Жди меня» К. Симонова, «Мужество» А. Ахматовой, «Итальянец» М. Светлова, «Зоя» М. Алигер, «Я это видел!» И. Сельвинского.

Реакционная буржуазная критика (прежде всего в ФРГ и в США) приложила немало усилий для того, чтобы доказать якобы чисто пропагандистский, «прикладной» характер русской литературы военных лет. Это — ложное мнение, опровергающееся реальными фактами. Конечно, условия литературной жизни в годы войны были особыми, и сами лисатели не раз говорили об этом20. Конечно, будущие годы дадут больше простора для философских обобщений. Но важнейшей чертой русской литературы тех лет было то, что задачи «боевого сопровождения» не противостояли в основе основ художественному познанию мира и человека в нем, хотя, естественно, часто и ограничивали возможности писательского выражения.

Война воспринималась советскими писателями и как испытание гуманизма, утверждавшегося в необычайно суровых условиях. Это определяло преемственность литературного развития и позволяло писателям уже тогда ощущать, по словам А. Суркова, сказанным в 1942 г., «набухание поэзии соками жизни и яркостью образов»: «Война наполнила поэзию новыми мотивами, новым содержанием и сделала нашу поэзию, как никогда в предыдущие годы, поэзией народного сердца, прямо адресованной сердцу народа» ".

Главной темой литературы тех лет и был «наш советский человек на фронте» ".

Выступая в 1943 г., А. Фадеев говорил: «Советский человек со всем его новым кругом идей и чувств воспитан двадцатью пятью годами русского, социалистического строя. Без этих двадцати пяти лет невиданной за все время существования людей на земле переделки, перевоспитания людей советский человек не мог бы быть таким, каким он показал себя в войне. Все лучшее в нашем строе и в наших людях, проявившееся в войне, есть результат нашего предыдущего развития.

Отечественная война обнажила с необычайной остротой и то дурное, что есть в нашей жизни, что является в нашем молодом строе пережитками прошлого. Но она подняла на гребень как великую, могучую, необоримую силу все самое истинно прекрасное, что было воспитано в советском человеке двадцатью пятью годами русского строя. Показать это самое прекрасное как великую, необоримую силу во всемирной схватке с самыми мрачными, зверскими, античеловеческими силами в развитии человечества — в этом, можно сказать, историческая миссия русского искусства» 23.

Процессы, шедшие в русской литературе военных лет, в сущности, не с чем сравнить в печати других воюющих стран; но легко обнаруживаются общие черты при сопоставлении ее с литературой европейского Сопротивления.

Из всего созданного тогда в европейской литературе проверку временем прошло прежде всего то, что было проникнуто духом Сопротивления, что писалось в подполье, партизанских отрядах, в тюрьмах, печаталось листовками, в газетах, выходивших в маки, в изгнании, дожидалось своего часа в «ящиках письменного стола» (речение, широко вошедшее в литературную жизнь после войны), «Французская заря» Арагона, «Свобода» Элюара, «Яма» Горана-Ковачича, «Кровавая сказка» Максимович, стихи Зоговича, Броневского, Тувима, Галчинского, Рицоса, Вапцарова, романы Иво Аидрича, «Картины из истории чешского народа» В. Ван-чуры, «Репортаж с петлей на шее» Фучика, книги Брехта, Бехера, Зегерс. То, что литература антифашистского Сопротивления в Европе вырастала на традициях боевого искусства 20—30-х годов, наглядно показывают и книги первых послевоенных лет, такие, как «Живые борются» Жана Лаффита, «Аньезе идет на смерть» Ренаты Вигано, «Люди и нелюди» Э. Витторини, роман «Хроника» Петера Илемницкого, «Медальоны» Зофьи Налковской и многие другие.

Общие черты находятся не только в области непосредственных задач литературы тех лет, ее героического пафоса, ее боли за поруганную родину, ее уверенности в справедливости освободительной войны; общность лежит глубже, в принципах обрисовки человеческого характера.

Понятием «Сопротивление» мы привыкли обозначать народные движения, стихийные и организованные, подымавшиеся против оккупантов на территориях, захваченных гитлеровцами и их сателлитами. Но это понятие способно не только определить силы, политические и военные, противостоящие фашистскому варварству и насилию; в нем заключен и нравственный, и эстетический смысл. Воля к сопротивлению, способность к росту в противодействии бесчеловечным обстоятельствам и преступному насилию — вот зерно характера, выдвинутого литературой, выступавшей в этой войне на стороне справедливых сил. Слово «сопротивление» встречается уже в «Науке ненависти» Шолохова, написанной в 1942 г. «Не хотел я умирать,— говорит герой этого рассказа, лейтенант Герасимов,— воля к сопротивлению была сильна».