Русские и европейцы. Наброски к « Обломову ». Изучая чужие страны, Гончаров ни на минуту не забывал о другой задаче – собрать материал для продолжения « Обломова ». Сюжет романа изначально задумывался построенным на контрасте между русским барином Обломовым и его другом Штольцем, немцем по происхождению и воспитанию. Уже на первой долгой стоянке, в Лондоне Гончаров начинает сравнение европейской цивилизации (на примере Англии, самой тогда промышленно развитой страны) и русского уклада.

Рядовой англичанин пользуется невиданными в других странах благами технического прогресса: «Он просыпается по будильнику. Умывшись<…> и надев вымытое паром белье, он садится к столу <…> и готовит себе, с помощью пара же, в три минуты бифштекс или котлету и запивает чаем». «Двери перед ним отворяются и затворяются <…> почти сами». Техника необходима как воздух и для работы: он «<…> берет машинку, которая сама делает выкладки: припоминать и считать в голове неудобно». Однако внимательный взгляд замечает в европейской цивилизации, созданной, чтобы удовлетворить потребности человека, опасный крен в сторону массовости, обезличивания человека. Мысли и суждения англичанина не рождаются в голове, а приносятся среди других удобств на дом в виде газеты: необходимо одолеть «лист “Times” или “Herald”, иначе будешь глух и нем на целый день».

Многие наблюдения Гончарова над характером европейца есть не что иное, как наш общерусский взгляд на пороки и недостатки западного человека. «Широкой» (слова Ф. М. Достоевского) русской натуре, с ее стремлением «объять необъятное», узкая западная специализация кажется свидетельством ограниченности мысли: «Здесь кузнец не займется слесарным делом, оттого он первый кузнец в мире… Механик, инженер не побоится упрека в незнании политической экономии: он никогда не прочел ни одной книги по этой части...» Практически в неизменном виде эти упреки дошли до наших дней. Путешественник же остается на позициях беспристрастности: «Есть здесь своя хорошая и дурная сторона, но кажется, больше хорошей». «Скучно покажется «универсально» образованному человеку разговаривать с ним (узким европейским специалистом) <...>, но имея завод, пожелаешь выписать к себе его или его произведение».

Предметом бурных споров и обсуждений именно в это время (1850-60-е гг.) были дальнейшие пути развития России. Славянофилы, отстаивавшие особую историческую миссию Руси в мире, критиковали Петра I за бездумное насаживание европейских порядков. Они подчеркивали индивидуализм западного человека, которому необходимы гражданские права, законы, суды и т. п., дабы урегулировать отношения в обществе, где человек человеку чужой. Гончаров не был ортодоксальным славянофилом, однако он обращает внимание на органические недостатки западной цивилизации, включая в описание британских нравов обширное исследование о замках: «замок – предмет первой необходимости». Обитатель просвещенного Лондона испытывает потребность запереться от других как можно крепче: «Есть замки и для колоссальных дверей, и для маленьких шкатулок, ценой от 10 ф. стерлингов до 10 шиллингов. Хитро, не правда ли?»

Из сердца цивилизации взгляд путешественника незаметно обращается к обители русского помещика: «Вижу где-то далеко отсюда <…> на трех перинах, глубоко спящего человека <…>. Будильника нет в комнате, но есть дедовские часы: они каждый час свистеньем, хрипеньем и всхлипываньем пробуют нарушить этот сон – и все напрасно <…> Он не проснулся, когда присланная от барыни Парашка <….>, после троекратного тщетного зова, потолкала спящего, хотя женскими, но довольно жесткими кулаками в ребра; даже когда слуга, в деревенских сапогах, на солидных подошвах, с гвоздями, трижды входил и выходил, потрясая половицы. И солнце обжигало, сначала темя, потом висок спящего – и все почивал он». Но и проснувшись, без помощи многочисленной дворни русский помещик не в состоянии встать с кровати: «И пока бегут <…> за Егоркой на пруд, а Ваньку отыскивают по задним дворам или Митьку извлекают из глубины девичьей, барин мается, сидя на постеле, с одним сапогом в руках, и сокрушается об отсутствии другого». Писатель добивается ощущения неспешного ленивого ритма помещичьей жизни долгими периодами, с союзом «и» («И солнце обжигало… и все почивал он»... «И пока бегут…»). Впечатление поистине богатырского сна помещика в повторении сказочно-мифологического числа «три» – Парашка… после троекратного тщетного зова, слуга… трижды входил и выходил…», «самовар трижды перекипел»).