Астафьев начинает рассказ с фразы-обращения: Молодой мой друг!, тем самым с первых строк повествования задавая динамику общения и доверительную тональность. Адресат, как следует из текста, представлен конкретным лицом, автор обращается к нему на "ты": Ведь ты моряк, братишка, я - бывший пехотинец. Однако на всем протяжении рассказа Астафьев ни разу не обратился к адресату по имени, используя в обращении к нему исключительно местоимение второго лица.

Это позволяет рассматривать адресата и как некоего имплицитного читателя, на что указывает употребление в обращении к нему вводных слов: вероятно, возможно, быть может, свидетельствующих о том, что автор как бы моделирует "его (читателя) реальность", "создавая" адресата в процессе написания текста: Но, быть может, ты уже со своей бригадой вытряхнул из трала добычу, равнодушно присолил ее, стаскал в трюмы и лежишь на своей коечке-качалочке, убитый сном иль перемогая нытье в пояснице и натруженных руках. Такого рода "игра" создает двойственный "образ адресата": это и реальное лицо, с которым автор состоит в творческой переписке, и ирреальное, позволяющее ему свободно "выстраивать" письмо, ориентируясь на свое "эго", что отражается на его композиционно-речевой структуре.

Свидетельством стилизованности автобиографии в рассказе является и тот факт, что его автор выступает под чужим именем Вячеслав Степанович (так дважды его называет персонаж). Предпочтение своему имени чужого говорит о том, что раскрытие реальных фактов, деталей, имен, дат в конкретном автобиографическом произведении не является основной целью, и по причинам, известным лишь автору, он может что-то упустить или о чем-то умолчать. Такой прием позволяет автору более раскованно, свободно создавать художественную реальность произведения, добавляя к действительно произошедшим и описываемым событиям те, которые, например, потенциально могли бы произойти с автором при тех или иных обстоятельствах. При назывании себя в произведении именем собственным, как, например, в автобиографической повести "Веселый солдат", Астафьев сознательно ограничивает свою авторскую фантазию, направляя силу творческого импульса на воссоздание реальности вплоть до мельчайших подробностей.

Письмо как жанр с определенными и достаточно строгими правилами написания текста "расширяется" Астафьевым за счет множества размышлений, воспоминаний и собственно "автобиографического рассказа".

Известно, что конструкции, содержащие единицы семантического поля "память", выступают как текстообразующий фактор автобиографических произведений. С одной стороны, они устанавливают связность фрагментов текста, с другой, сигнализируют о субъективности изложения, о дискретности воспоминаний7 . Описываемые события у Астафьева - и воспоминания, и "автобиографический рассказ" - появляются в тексте в виде напоминаний, а устойчивая формула жанра автобиографии "воспоминание - картина" заменяется формулой "напоминание - картина". Автор "напоминает" адресату: Ты хоть помнишь, как мы познакомились? Непременно надо вспомнить, иначе все мое письмо к тебе будет непонятным, да и ненужным; Сейчас я тебе напомню, как мы прощались. Но это напоминание не только "тебе".

Астафьев предваряет "автобиографическую", кульминационную часть текста фразой, преобразовывающей "напоминание" адресату в "напоминание = припоминание" самому себе: Чтобы рассказывать дальше, мне придется припомнить свою биографию. В этой части рассказа "автобиографичность" повествования реализуется наиболее полно, когда "основной мотив человеческой жизни - ее расширение, восполнение себя своими же частями, родными тебе, находящимися в других..."8 , приобретает глобальный для саморефлексирующей личности смысл "прошлого" в его значении для "настоящего". Также с процессом развертывания повествования как "напоминания" адресату ключевых моментов и их общего прошлого и того, о чем, по мнению автора письма, адресату следовало бы знать, связана текстообразующая, выделяющая определенные значимые моменты повествования, функция повторного напоминания:...повторяю, у меня уже не было сил; Повторяю: это был чудесный день в моей жизни.

Типичная для него образность и его авторской речи и речи рассказчиков в "автобиографических" произведениях стремится к ясности, наглядности - в рассказе появляются образы, которые можно условно назвать писательскими, т.е. более органичными для автора-писателя, максимально приближенного к рассказчику: Я вот за письменным столом, в тепле сижу, за окном морозное солнце светит, крошатся в стеклах лучи его, на тополе ворона от мороза нахохлилась, смотрит на меня, как древний монах, с мрачной мудростью.

Образам, выходящим из-под пера писателя, противопоставляется предполагаемая стилистически нейтральная речь адресата, выступающего стилистическим антагонистом Астафьева:...я, посмотрев на полыхающие осенним, ярким пожарищем клены, на красной лавой облитые хребты, на засиневшее за ним дальше и выше безгрешно чистое небо в кружевной прошве по краям, выдохнул: "Хорошо-то как! - и, обернувшись к тебе, сказал: - Вот как мало надо человеку для счастья!..." - ты все это тоже обвел взглядом: склоны, горы, небо и угрюмо предложил: "Я позову ту мадаму и перенесу манатки, ладно?".

В тексте выделяются и фразовые конструкции, в структуре которых отсутствует видимая или очевидная образность, их можно назвать "безобразными". Если "назначение образа - дать как можно более наглядное и конкретное представление о предмете, явлении, человеке", то в основе "безобразной" образности - "художественно обоснованный выбор материала действительности и словесного материала для раскрытия темы, безошибочно точное соотнесение слова с явлениями жизни"9 . И для "автобиографического" прошлого автора - человека, прошедшего войну и отражающего ее специфическую лексику в своем творчестве, и для писателя, взявшегося за биографическое изложение периодов своего жизненного пути, что непременно отражается на включении в описание воспоминаний бытовых и предметных картин, специфических терминов, характерны "безобразные" образы, выделяющиеся фактурностью и детальностью: В вокзале еще больше скопилось народу, еще гуще сделался в нем воздух, он превратился в клей, в вазелин, в солидол или во что-то еще такое, чем смазывают железные части и механизмы, защищая их от ржавчины, от излишнего трения. И я был весь в клейком мазуте; все это живому сердцу нужно, как электроэнергия в квартире, как солярка дизелю, как крылья самолету.

Со словом "жизнь" связан и сквозной образ тельняшки (подарок адресата автору), вынесенный в заголовок рассказа. Этот образ на протяжении повествования точечно появляется несколько раз, акцентируя внимание читателя на незначительной, на первый взгляд, детали одежды. Однако в этом усматривается характерная астафьевская черта организации художественного произведения и воплощения идейного замысла - вскрывать внутренний смысл обычных вещей, предметов. Вот как "вырастает" на протяжении рассказа из обычного предмета предмет-образ: тельняшка - пока еще только подарок, вещь, но одновременно и что-то дорогое для автора, делающего выбор между "палкой" и "тельняшкой": Давно собирался написать я рассказ о своей палке, да вот не о ней, о тельняшке, которую ты мне подарил, приспела пора поведать миру.