Тартюф (персонаж комедии Ж. Б. Мольера «Тартюф»)

Тартюф (Tartuffe) — центральный персонаж комедии Ж. Б. Мольера «Тартюф» (1664–1669), лицемер, втершийся в доверие Оргона, присваивающий себе его дом и состояние, но разоблаченный и арестованный по королевскому указу.

Его имя, очевидно, взято Мольером из арсенала итальянской комедии масок, где появлялся персонаж Тартуфо (упоминание о нем впервые зафиксировано во Франции в 1609 г.). Обна руживается и ассоциация со старофранцузским truffe — «обман, плутня». В подзаголовке и в списке действующих лиц этому персонажу дается предельно краткая, но очень емкая характе ристика: «l'imposteur» (лжец, обманщик, самозванец), «faux devot» (святоша, ханжа). Почти сорокалетний (или, если верить ему самому, — тридцатипятилетний) возраст исполнителя этой роли в окончательной редакции «Тартюфа» Дюкруази (которого Мольер ввел в спектакль на смену умершему Дюпарку), его поразительные возможности перевоплощения (играл недалекого жениха Дюкруази в «Смешных жеманницах», фарсовые роли Сотанвиля в «Жорже Дандене» и Жеронта в «Плутнях Скапена», лирического влюбленного Валера в «Скупом», интригана Сгрибани в «Господине де Пурсоньяке», слугу Ковьеля в «Мещанине во дворянстве») позволяют представить возраст Тартюфа и его экстраординарную способность к мимикрии, лицемерию (слово hypocrite — «лицемер», употребляемое Мольером наряду с imposteur, faux dévot по отношению к Тартюфу, первоначально означало «актер, комедиант»). Портрет Тартюфа (Панюльфа по второй редакции) восстанавливается из «Второго прошения, принесенного королю в его лагере перед городом Лилем во Фландрии»: «...Я... перерядил героя в светскую одежду; ... снабдил его маленькой шляпой, длинными волосами, большим воротником, шпагой и кружевами по всему платью...».

Тартюф — страшный лицемер. Он прикрывается религией, изображает из себя святого, ни во что не веря, и тайно обделывает свои темные делишки. А. С. Пушкин писал о Тартюфе: «У Мольера лицемер волочится за женой своего благодетеля, лицемеря; принимает имение под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря» («Table-Talk»). Лицемерие для Тартюфа не просто доминирующая черта характера, оно и есть сам характер. У классицистов характер — это отличительное свойство, генеральное качество, специфика того или иного человеческого типа. Характер может быть предельно, неправдоподобно заострен, потому что такое заострение его не искажает, а, напротив, выделяет. Этим характер отличается от нравов — характерных черт, каждую из которых нельзя заострять до противопоставления другим, чтобы не исказить картины во всей картине нравов. Нравы — это общее, обычное, привычное, характер — особенное, редкое именно по степени выраженности свойства, распыленного в нравах общества. Образ Тартюфа, таким образом, предназначен не столько для критики нравов современного Мольеру общества, сколько для анализа, философского осмысления определенного свойства человеческой природы, настолько страшного, что «Тартюфу» более присуще трагикомическое, а не собственно комедийное начало, это произведение действительно «близко подходит к трагедии», говоря словами Пушкина. В предисловии к «Тартюфу» Мольер говорит о лицемерии: «Из всех пороков этот порок особенно опасен для государства; а мы видели, что театр обладает великой исправительной силой». Однако высокая степень обобщения в образе Тартюфа не мешает Мольеру держать в комедии под прицелом конкретных носителей лицемерия, не случайно в предисловии он пишет: «...Люди, которые в ней выведены, ясно показали, что во Франции они помогущественнее всех тех, кого я до сих пор выводил». В «Первом прошении, принесенном королю по поводу комедии “Тартюф”» диалектика обобщенного (лицемерие) и конкретного (лицемеры) осмысливается автором предельно отчетливо: «Так как обязанность комедии состоит в том, чтобы исправлять людей, забавляя их, то я полагал, что по роду моих занятий лучшее, что я могу сделать, — это обличать в смешных изображениях пороки моего века; и так как лицемерие — несомненно один из самых распространенных, самых несносных и самых опасных пороков, то мне казалось, сир, что я окажу немалую услугу всем честным людям в Вашем королевстве, если напишу комедию, которая осмеяла бы лицемеров и выставила бы как следует напоказ все заученные ужимки этих донельзя добродетельных людей, все тайные плутни этих фальшивомонетчиков благочестия, старающихся обмануть других притворным рвением и поддельной благостью»; но: «Тартюфы под рукой изловчились войти в милость к Вашему величеству, и оригиналы добились устранения копии, сколь невинной она ни была и сколь похожей ее ни находили». Конкретные аллюзии утратили свою актуальность, кроме того прав французский исследователь Ж. Бордонов: «...Надо быть французом, чтобы понять, что в этой комедии приводит в ярость святош и почему король так и не снимает с нее запрета». В настоящее время Тартюф актуален прежде всего как характер, мировой литературный тип, вечный образ.

Характер Тартюфа по ходу произведения не меняется. Но он раскрывается постепенно. Композиция комедии очень своеобразна и неожиданна: главный герой Тартюф появляется только в III действии. Мольер в предисловии к комедии так это обосновывает: «...Я работал над нею со всей осмотрительностью, которой требовала щекотливость предмета, и... все мое искусство и все мои старания я приложил к тому, чтобы отличить образ Лицемера от образа истинно верующего. Поэтому я целых два акта употребил на то, чтобы подготовить появление моего негодяя. Он ни одной минуты не держит слушателя в сомнении; его сразу же узнают по тем приметам, которые я ему дал; и от начала и до конца он не произносит ни одного слова, не совершает ни одного поступка, которые не живописали бы зрителям дурного человека и не оттеняли бы подлинно честного человека, которого я ему противопоставляю».

Два первых действия — это спор о Тартюфе. Лицемерие героя приводит к тому, что на него существуют два прямо противоположных взгляда. Глава семейства, в которое втерся Тартюф, Оргон и его мать госпожа Пернель считают Тартюфа святым человеком, их доверие лицемеру безгранично. Религиозный энтузиазм, который в них вызвал Тартюф, делает их слепыми и смешными. На другом полюсе — сын Оргона Дамис, дочь Мариана со своим возлюбленным Валером, жена Эльмира, другие герои. Среди всех этих персонажей, ненавидящих Тартюфа, особенно выделяется служанка Дорина. Для Оргона Тартюф — верх всяких совершенств, для Дорины это «нищий, что сюда явился худ и бос», а теперь «мнит себя владыкой» (Акт I, явл. 1; пер. М. Лозинского). Возникает как бы два фантома Тартюфа. Для госпожи Пернель он «чистая душа», «Он все греховное бичует всенародно /И хочет лишь того, что небесам угодно» (Акт I, явл. 1). Дорина же в знаменитом диалоге о Тартюфе характеризует его как обжору и лентяя: «Дороден, свеж лицом и губы словно вишни», «Две куропатки съел и съел бараний зад», «Томим дремотой сладкой, /Он, встав из-за стола, по шел к себе украдкой /И в теплую постель без промедленья лег...», «За завтраком бутыль он осушил до дна» — и все это во время болезни госпожи (Акт I, явл. 5). Во II действии появляется третий фантом — Тартюф в представлении Оргона. В предыдущем акте он четырежды назвал Тартюфа «le pauvre homme» — беднягой, бедным. Теперь эта фраза обретает и буквальный смысл: Тартюф из благородной, но впавшей в нищету семьи, потерявшей когда-то доходные земли. Поэтому Оргон может с ним породниться, и это не будет зазорным. Он прочит свою дочь Мариану, влюбленную в юного Валера, в жены Тартюфу.

Но вот Тартюф появился. Он оказывается не таким примитивным, каким его рисовала Дорина, но это, конечно, и не «le pauvre homme» и тем более не святой, каким он старается предстать в глазах обитателей дома Оргона. Первые же его слова демонстрируют лицемерие. Заметив Дорину, Тартюф громко обращается к слуге Лорану за сценой: «Лоран, примите плеть, примите власяницу, /И сердцем вышнюю благословим десницу. Коль будут спрашивать, то я пошел в тюрьму /Снесть лепту скудную поверженным во тьму». Затем он подает Дорине платок: «Прикройте грудь, чтоб я вас слышать мог» (Акт III, явл. 2). Но уже в следующем явлении ведет себя весьма смело, решив соблазнить жену Оргона Эльмиру. Он сжимает пальцы Эльмире, кладет ей руку на колени, пододвигает вплотную кресло, про должая лицемерно утверждать, что щупает бархат платья и любуется кружевами. Сделав признание: «Нет, сердце у меня в груди не ледяное» (Акт III, явл. 3), Тартюф тут же обрушивает на Эльмиру поток фарисейских слов: «Любовь, влекущая наш дух к красотам вечным, не гасит в нас любви к красотам быстротечным...» (Акт III, явл. 3).