Цель: продолжить знакомство с творчеством Н. Гоголя; учить составлять композиционную схему произведения, рассказ о герое произведения и логически и четко его излагать; формировать умение работать с художественным произведением, подбирать ключевые фразы; отрабатывать привычки восприятия художественной системы автора. Оборудование: иллюстрации к повести Н. Гоголя «Шинель». Тип урока: усвоение новых знаний.

Все мы вышли из «Шинели» Гоголя. Ф. Достоевский

ХОД УРОКА

І. актуализация опорных знаний

ІІ. Работа над темой урока

1. Слово учителя

История написания повести «Шинель»

Как-то Гоголь услышал историю о бедном чиновнике, который очень любил охоту. Ценой жесткой экономии и изнурительной сверхурочной работы он собрал деньги и купил себе дорогое ружье. Но в первый же день, когда он на лодке отправился по Финскому заливу, ружье упало в воду. Потеря так огорчила чиновника, что он заболел и был на грани жизни и смерти. Товарищи узнали об этом приключении, собрали деньги и купили ему такое же самое ружье. Из этой истории возник замысел написать повесть, в которой бы рассказывалось о бедном чиновнике, который взлелеял себе мечту, а потом утратил желаемое. Этой замечательной повестью Гоголь ввел в литературу образ «маленького человека», который живет беспросветной жизнью, и лишен элементарного уважения к себе.

2. Работа над содержанием повести. Комментируемый пересказ с прочтением отрывков из повести.

Главный герой повести Акакий Акакиевич Башмачкин - «...нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным... Что касается чина, ...то он был то, что называют вечный титулярный советник». Единственная страсть Акакия Акакиевич а была странной, бессмысленной и никчемной: переписывая в департаменте деловые бумаги, он вкладывал в это дело всю душу; куда бы не шел и что бы не делал, всегда перед ним мерцали любимые чернильные строки. «Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно,- нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир... Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало». За свою жалкую работу чиновник получал мизерное жалованье и не мог продвинуться по службе из-за того, что не имел дарования и талантов.

Образом-символом его жизни была его старая, жалкая, вытертая шинель, предмет постоянной насмешки товарищей по департаменту. «Он не думал вовсе в своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-это рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то, что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные пробки и тому подобный вздор...». Шинель стала словно частичкой его естества. С годами она изменяла свой внешний вид, поскольку нуждалась во все более частом ремонте.

«Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей жалованья или около того. Враг этот не кто иной, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом времени утра, именно в то время, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от мороза лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дорогое способности и дарованья к должностным отправлениям. ААкакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно истерлось так, что сквозило, и подкладка расползлась...». Поняв, что шинель его согреть не сможет, он решил уже в который раз отнести ее в ремонт, но портной категорически заявил, что шинель ремонту не подлежит и что он может пошить новую.

«При слове “новую” у Акакия Акакиевич а затуманилось в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред им путаться...». Гоголь очень подробно рассказывает о том, как непросто было отважиться Акакию Акакиевич у на новую шинель, как долго он вел переговоры с портным Петровичем, приноровясь к нему (приходил и к трезвому, и к пьяному), как собирал он деньги, как выбирал сукно и подкладку, как раздумывал над мехом для ворота и в конце концов остановился на кошке, так как с куницей было бы дорого. «Еще каких-нибудь два-три месяца небольшого голодания - и у Акакия Акакиевич а набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавку. Купили сукна очень хорошего - и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкора, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелка и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо нее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше...».

И вот шинель готова. «Это было... трудно сказать, в какой именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевич а, когда Петрович принес наконец шинель... Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо...». Все его поздравляли, так что он сначала только улыбался, а потом ему даже стало стыдно. «Когда же все, приступили к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться... Наконец, один из виновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: “Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник”... Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь через тот случай пройтись даже и вечером в новой шинели...».

В этот вечер Акакий Акакиевич впервые в жизни после обеда уже ничего не писал, разрешил себе понежиться. Оказывается, что и на прогулку Акакий Акакиевич не выходил вечером уже несколько лет. «Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постелет, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плечи шинель и вышел на улицу... Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу...».